• «Школа Дурака» - 1,219 просмотра(ов)
• Танато-интенсив - 617 просмотра(ов)
• Заявка на участие - 89 просмотра(ов)
• «Свободный голос» - 62 просмотра(ов)
• Заявка на участие - 55 просмотра(ов)
• Владимир Трусов - 49 просмотра(ов)
• Карта сайта - 43 просмотра(ов)
• Авторы - 39 просмотра(ов)
• «Я расту» - 37 просмотра(ов)
• Сущность холотропного подхода - 34 просмотра(ов)

Главная

О проекте

Форум

Авторы

Контакты

Карта сайта

RSS

• Лаборатория проектов (3)
• Живая журналистика (0)
• Развивающие люди (9)
• Интервью – беседы (3)
• Интернет-лента (6)
• Расписание (4)
• Тренинги (17)
• Статьи (7)
• Блог (3)

• Zen.ru – сайт Клейна
• «Я расту» в ЖЖ
• «Я расту» в Контакте
• Сайт Лотоса
• Сообщество ZenRu в жж

Совсем недавно, в апреле, я был в Москве, и там впервые принял участие в семейных расстановках. Вела их Ана Глинская. Удивительный, очень гуманный метод. Есть интуитивное ощущение, что мне повезло с ведущей.
Расстановки произвели на меня сильное впечатление. Очень интенсивные необычные переживания и ощущения. Я назвал бы их трансперсональными.
Спустя два дня, я, всё еще взбудораженный после расстановок, взял у Аны интервью.

О прошедших расстановках (Москва, 12 апреля 2008 г.)

Ана Глинская (Ана): …эаместители тоже получают очень много.

Евгений Савельев (Женя): Да-а…

Ана: Да-да-да (смеётся). Ты хорошо попал. И так удачно, ты одну посмотрел, на второй поработал.

Женя: У меня вообще та-а-акое… %) Столько про это мыслей…

Ана: (смеётся) Да, это очень меняет потом картину мира. Когда в этом живешь, то понимаешь, например, что мир прозрачен, что ничего невозможно скрыть, что мир прозрачен абсолютно.

Женя: У меня не то чтоб поменялось… а все, даже самые смелые догадки…

Ана: Да-да, подтвердились…

Женя: Да. Вот о голографичности. Что настолько, оказывается, голографично всё. И еще у меня такая мысль возникла, что очень своевременно возникла эта техника. То есть она не могла, наверное, возникнуть раньше.

Ана: Вообще, да. Есть ощущение, что сейчас открываются многие двери, из тех, что раньше были сугубо эзотерическими. Хеллингер практически открыл эту возможность, что называется, для широких масс. Приходят на группы люди из тех, кого в Средневековье именовали «простецами» и… вразумляются как-то…

Женя: Не знаю, что переживает человек, которому делают расстановку. Я… Я просто караул, что пережил, когда был заместителем. Они, мне кажется, сидят там и отдыхают (Ана смеется), а меня тут, значит, колбасит, то я плачу, то еще что-то…

Ана: А представляешь, ведь у клиентки всё это внутри живет: не ты один, а все эти четверо, которые каждый по-своему сходят с ума. Это же то, из чего она состоит. Вот эти четыре поколения – это то, из чего мы состоим, каждый из нас.

Женя: Ну, вот как это работает?.. Мне рассказывали, кто был: «стоишь, и тебя начинает туда водить, туда водить». Ну, как это? Кто меня будет водить? Но я стою и меня действительно…

Ана: …ведет. Потом тебе противно, потом ты плачешь, потом ты радуешься.

Женя: Потом я подумал: «Да и ладно, какая разница как, главное – работает»…
Что удивительно для меня в этой штуке… Пока я с этим не столкнулся, пока не понял, что это действительно работает, вот я пощупал… на себе, мне казалось, что все причины проблем, неудач каких-то – они в рамках моей жизни. И я могу их расковырять, с собой как-то поработать, и всё – я их решу. Получается, что нет. Можно так всю жизнь проковыряться и не найти. Пойти к одному, другому, третьему, а проблемы, например, из-за того, что в роду мужчины жестоко поступили с женщинами, поэтому их женщины вытеснили.

Ана: Человек обычно видит надводную часть своей жизни. А в подводную не смотрит вовсе. В расстановках мы смотрим именно на подводную часть.

Женя: На последней расстановке мы видели события, случившиеся четыре поколения назад…

Ана: Четыре поколения действуют железно. Иногда больше, а четыре – без разговоров.

Женя: Вот эта женщина, для которой делалась расстановка, она же, по идее, не знала об этих событиях?

Ана: Нет.

Женя: Вскрылись какие-то события, которые нигде не записаны, не переданы? Это однозначно не из сознания идет?

Ана: У Хеллингера есть такая красивая идея. Он говорит, что у нас нет отдельно взятой души, – у семьи есть общая душа, и она знает все о каждом, кто к ней принадлежит. И мы знаем, – настолько, насколько мы с ней в контакте. Вопрос в том, насколько мы впускаем в себя это знание, насколько мы хотим смотреть на трудные вещи.

Женя: У меня такое ощущение сложилось… я еще под впечатлением… что это настолько гуманная штука, что если бы каждый человек хотя бы раз сделал расстановку, то никаких войн не было бы. Ничего такого…

Ана: Да. Я когда впервые расстановки увидела, думала: как хорошо бы каждому человеку просто показать. Чтобы каждый провел там один полный день. Одного дня достаточно для того, чтобы самые тупые мысли улетучились из твоей головы. А потом, когда ты очень много насмотришь расстановок, то начинаешь некоторые сюжеты видеть просто по структуре тела, по выражению лица, по голосу, по манере общаться. Иногда это прямо прыгает в глаза, очень ярко видно.

Женя: Ну-ка, скажи чего-нибудь про меня. Что тебе прыгнуло в глаза?

Ана: Ты немножко противишься тому, что есть старшие, что они больше и что они дают, и что ты им не равен, – это имеет место.

Женя: А что значит – я им не равен?

Ана: Ты – маленький. Они – большие. Они дают, а ты берешь. Они пришли сначала, а ты пришел потом. У тебя есть какое-то бултыхание, слышно что-то вроде бунта против старших. Ты как бы хочешь на равных стать с ними. Ну, это видишь, я тебя знаю второй день.

О расстановках по методу Хеллингера

Женя: На твой взгляд, может, с пересказами Хеллингера, но через призму свою… Что дает людям этот метод расстановок? Что они могут получить?

Ана: Здесь есть три вещи.
Первое: иногда так сильно болит, что жить невозможно. Люди порой приходят на грани самоубийства. Или женщины на грани ухода в монастырь. Молодые, красивые. То есть люди спасаться приходят.
Второе: если даже нет такой сильной боли, всё равно ведь люди стремятся к нормальной жизни. То есть иметь семью, профессию, детей, внуков. Когда что-то не получается, можно много навыдумывать разных оправданий. Например, сказать себе: «Я совершенно особенный, и у меня всё будет по-другому». Но на самом деле человеческая нормальность – это то, что я очень ценю.
Третье: мы уже начинали с тобой говорить про то, как сильно расстановки меняют картину мира. Учат простой и ясной мудрости: как мир устроен на самом деле, и что ценно в нем, и что важно, и как жить вот этой самой нормальной жизнью.
Отсутствие семьи, детей и социальной реализации – это яркий сигнал, что где-то человек зажат в какие-то клещи. Он может это как угодно компенсировать, скрыть, вытеснить, но это факт непреложный. Естественный поток жизни таков: люди, взрослея, передают жизнь дальше. Вот это есть естественный поток. И всё, что из него выпадает, оно имело серьезную причину выпасть. И оно имело шансы быть исцеленным своевременно.

Женя: Выпасть из-за чего-то…

Ана: Да, из-за каких-то системных переплетений.

Женя: Именно в прошлом, в роду?

Ана: Да, семейно-родовых. Правда, они вторичны. Первична травма, которая и служит затем почвой для системных переплетений.
Хотя семейно-родовые системы бывают разной степени (не)-благополучности. Иногда там целая кошёлка событий, тяжелых, разных, со всех сторон и много.
Скажем, в моей семейной системе по обеим веткам, материнской и отцовской, многие женщины умирали в родах. И я лишь недавно поняла, какую глубину во мне имеет убеждение, что и я должна последовать этой участи.
А когда узнаешь, как работают эти механики, не из третьих рук, а из первых, то, конечно, хочется, чтобы люди об этом узнавали. И лучше раньше, чем позже.
Какое-то время назад я пыталась приглашать на группу одну женщину. У нее внутри гудела огромная внутренняя тревога, – притом что в пределах ее реальной жизни оснований для такой тревоги нет. Ты сталкивался с такими людьми, у которых там, внутри, настолько тревожно, что они прямо гудят, как высоковольтная линия? Рядом с ними нелегко находиться, правда?
Она так и не решилась работать на группе, прошла индивидуальную «разговорную» терапию. Очень изменилась к лучшему. И только после этого зашла-таки на расстановку один раз. Зашла, посмотрела, по окончании сказала: «Да, я всё поняла. То, что я проходила полгода, можно было сделать за одну расстановку».
Действительно, есть наблюдение, что по интенсивности одна расстановка может заменить 50 часов привычной разговорной терапии. Однако многие боятся работы в группе.
Этот страх проходит, когда становится ясно, что сюжеты у всех одни и те же. И даже самых тяжелых – их немного, и они встречаются гораздо чаще, чем принято думать. Порой человек долго ходит на группы наблюдателем и постепенно осваивается с мыслью: да, это вполне может оказаться частью твоей семейно-родовой реальности: насилие, убийство, инцест. И что «солнечная история рода», которую гордо размещают в генеалогиях, неотделима от «лунной истории рода», как я ее называю. Белое не существует без черного, и наоборот.
И вот важное замечание: по-настоящему трудные вещи никогда не выходят на свет в первой расстановке. По моим наблюдениям – в пятой-шестой-седьмой. Мне в таких случаях очень помогает то обстоятельство, что я уже хорошо ориентируюсь в семейной системе этого клиента. То есть могу надежнее связать разрозненные кусочки мозаики в целое.

Женя: Слушай, я еще заметил, что… Ты эмоциональна на расстановках, ты сочувствуешь участникам, радуешься с ними. У тебя это всё естественно, конечно, происходит… Я начал Хеллингера читать, и там сразу с первых строк: ведущий должен быть отстранен, не вовлечен. И я слышал про расстановщиков, что они безэмоциональные люди.

Ана: Да. Я другая. Для меня так: это обязательно должно быть красиво. Поскольку, ведь что такое расстановка?
Расстановки явились в нашу жизнь, чтобы восполнить давно ушедшие ритуалы. Ведь нам очень были бы нужны ритуалы: переходов от одного возраста к другому, прощания с умершими, расставания разведенных супругов…
Где ритуал инициации? Ну, даже если допустить, что для юношей это армия, например. А для тех, кто не был в армии? Как инициируются мужчины? Ясно, что не первым сексуальным актом.
Человечество очень долго жило без ритуалов, и плохо ему было без них. А в архаических культурах человеку хо-ро-шо. Потому что там всё обустроено. Мир схвачен вот этими представлениями, и ты двигаешься, имея ориентиры.
Ведь человеческий путь… достойно прожить судьбу – это же очень трудная задача. И человек вступает в новый этап всегда как новенький. Вот он приходит к новому этапу, он ведь не знает, как это теперь. Вот я был юношей, а как это теперь, быть мужчиной? Что такое достойная мужская судьба? Как это? Эти переходы не обустроены совершенно. И люди очень растеряны. И им трудно идти по пути. Не имею в виду, что им надо облегчить путь. Но ориентиры, вехи, ритуалы перехода – это очень нужно. И расстановки отвечают именно этой необходимости.
А ритуал – это всегда красиво, это торжественно, это сильно, это «переживательно». Это тебя должно сверху донизу перепахать! И среди множества расстановщиков почти нет таких, которые двигаются медленно, заводят тебя глубоко, дают тебе полностью пережить происходящее, не стерилизуют своих эмоций. Какой черт их стерилизовать-то!
Я согласна вот с таким только моментом, без этого невозможно работать: не судить никого. Как только мы начали судить, мы теряем способность служить этой системе. Только если ты не судишь насильника, у тебя есть шанс растопить брикет ненависти и обратить его в любовь.
Однако это не значит, что нужно стерилизовать эмоции. Я не люблю такие работы, мне не комфортно в них. Я хочу, придя на расстановку, пережить ритуал во всей полноте.
Вот человек выходит из идентификации с абортированным ребенком, в которой он прожил 30 лет, прислонившись к нему, спина к спине. А теперь ему нужно перейти в ту жизнь, где он живой, за всё отвечает, когда у него могут появиться собственные дети, – с этого момента, да, когда он освободился. Всё это очень глубоко и существенно меняет его. И здесь он должен получить такой энергетический, эстетический, пространственный ресурс для перехода. И это не должно быть серой и вялой невнятицей!
Я видела таких людей, они работают корректно, профессионально, аккуратно, безопасно. Но скучно, вяло, интонаций нет, всё происходит в какой-то комнатке невнятной. Я против! Это не то!
Есть такая хорошая формула, что всякую вещь нужно мыслить в её лучшем. Вот мы говорим про музей (см. ниже О музее). Я говорю тебе: я мыслю музей в его лучшем. Я очень ясно его вижу. Реальный музей почти никогда с ним не совпадает. Но я знаю, куда направить луч прожектора, чтобы музейщикам показать, как это может быть.
Точно так же расстановка в её лучшем – это сильная вещь, красивая. Мы можем делать какие-то такие облегченные версии, после рабочего дня, на коленке, в какой-то комнатке офисной, где мусорница стоит, полная мусора… ну, можно, да. Это даже сработает. Но это неправильно, потому что вещи нужно мыслить и осуществлять в их лучшем. Ведь мы это можем! А если можем, то зачем планку ронять? Сделал красивую работу – это и тебе много дает.
Однако все это не мешает мне, как кажется, быть в пустой середине, то есть не судить.
Ты сейчас мысль какую-то подумал, но не сказал.

Женя: Да просто меня зацепило. Сильно сказала, хорошо, красиво.

Ана: Видишь ли, правильное посещение музея – это тоже ритуал. И музею надо бы сознавать себя пространством для большого события, – в человеке, во внутреннем мире человека, который в этот музей пришел. Это всё – про одно. Про духовную вертикаль. Про то, что хороший музей, хорошая расстановка, хороший учитель – нас подключают к небу.

Женя: А как расстановка нас подключает к небу?

Ана: К небу? К высшим смыслам? Ну, как… так и подключает. К пониманию того, как устроен мир.
Есть такое понятие – срединный мир. Человечество двигалось так, что до позднего Средневековья каждому обывателю было самоочевидно существование не только вот этой окружающей нас реальности, вот этого срединного мира, – но и мира горнего, и мира инферно. Мир был целостен до позднего Средневековья. Начиная с Возрождения у человечества «отключают» вертикаль. Остаются, конечно, мистики и прочие. Но для большинства населения, для масс – вертикаль отрезается, и человечество остается в срединном мире. По моей версии – для того, чтобы освоить его полностью. Что такое освоение срединного мира вширь? Это техника и технология (скажем, оптика), эпоха географических открытий: бурное освоение срединного мира, торжество материи, движение вширь.
Сейчас есть ощущение, что человечество полностью освоило срединный мир, совершило здесь некоторый круг. И теперь возникает множество возможностей заново открывать вертикаль! Причем не для избранных, а для каждого, кто даст себе труд прийти и увидеть некоторые важные вещи. Уже не совершая 20 лет монастырского труда, обетов, движения в мистических орденах. Сколько это занимало? Всю жизнь это занимало. Сейчас открываются двери для всех, кто пожелал бы это понять.
И, соответственно, когда расстановка происходит вся в срединном мире, для меня это – неправильная расстановка. Хотя многих вполне устраивает.

Женя: Чего-то я не понял. Как это, расстановка в срединном мире?

Ана: (улыбается) Это когда не звенит вертикаль в работе. Вертикальное измерение. Подключенность к небу и ощущение бездны под ногами, которая никуда не исчезала и всегда есть.

Женя: А, ну мне сложно судить, потому что я другого не видел. Я же у тебя первый раз был на расстановках. То есть когда я увижу: «А-а-а, вот что значит, не звенит!»

Ана: Ну да. Многим кажется, что это скромненький инструментик для решения мелких житейских проблемочек. Бывает, что микроскопом забивают гвозди. На насколько это верно? Риторический вопрос, да.

О расстановочных сюжетах

Женя: Мне интересно про абортированных детей. Это же очень распространенный сюжет, насколько я понимаю. Как это на нашу жизнь влияет?

Ана: Подразумевается, что взрослые, внутренне зрелые родители полностью осознают тот факт, что они убили своего ребенка и принимают этот факт и всю полноту ответственности за принятое решение. Когда они погоревали о нем и отпустили его. Но это редко бывает. Гораздо чаще бывает так: это страшно, это очень больно, это стыдно. И люди вытесняют произошедшее. Пытаются делать вид, что ничего такого и не было.

При этом есть формула: все, что вытеснило предшествующее поколение, следующее поколение носит в своем теле. То есть, если мама с папой вытесняют тот факт, что в семье есть абортированный ребенок, то следующие, живые дети внутренне присоединяются к этому ребёнку и начинают указывать на него, указывать отсутствием сил и интереса к жизни. Показывая: “Мама и папа, посмотрите уже сюда, наконец”. И так может продолжаться всю жизнь, до самого конца. А если следующее поколение не примет, то это дальше идет. В пятом поколении обычно затухает само. Но предыдущие четыре поколения, так или иначе, несут это на своих плечах.

Женя: Я на себе почувствовал. Но я знаю, что я уже не дубовый, что я могу чувствовать какие-то импульсы. А я представляю каких-то других людей на моем месте…

Ана: …спокойно. История про высотников. “Бригада по зову Веры и другие инсайты”.

Моя коллега, телесный терапевт, привела ко мне на группу свою клиентку для исследовательской работы – посмотреть, как живет в клиентке мужеско-женская тема.

Мы собираемся, они приходят, 15 человек группа – и все женщины, так уж вышло. Как же быть? Мы не можем работать, потому что в данном случае нам нужна именно мужская энергия. И тогда моя коллега просто выходит на улицу и начинает разговаривать с людьми. Просто останавливает и говорит: “Вы не могли бы нам помочь? Пожалуйста! Это займет у вас два часа. У нас психологическая группа, нам нужны мужчины”. Потратила полчаса. И привела троих мужиков: бригада монтажников-высотников. Один бригадир и двое его ребят.

Женя: То есть совершенно далекие от этого люди? Классная история, я уже предвкушаю.

Ана: Да, очень простые ребята. Начинаем работать. Я рассказываю немного о методе и о технике. Потом – иногда такое делаю – просто садимся и с закрытыми глазами проходимся вниманием по cвоему телу, с понятной целью – обострить внимание к телесным сигналам, которые в нашем случае наиболее достоверны. Все это мы проходим, а бригадир сидит с открытыми глазами, “на стреме”, и смотрит на меня недоверчиво. Он же отвечает за своих ребят!

Встают они на роли и испытывают настоящее потрясение! Но при этом, обрати внимание, совершенно адекватны! По правде сказать, это были лучшие заместители в моей жизни. У них в голове ничего лишнего нет, вот этих психологических интерпретаций. Они телесно сразу все точно показывают. Один встаёт рядом с тестем, я спрашиваю: “Ну, как тебе здесь?”, а он мне, втягивая голову в плечи: “Тут не забалуешься…”. (Смеется). Отлично. Ничего не мешает, даже наоборот. Они были абсолютно конгруэнтны.

В нашем деле всё происходит правильно всегда. Люди всегда приходят правильные. Некоторые даже из Сибири приезжают, чтобы помочь людям. Земляк спас землячку, представь! Она приезжает из Сибири на расстановку, а ты приезжаешь из Сибири, чтобы её спасти, как заместитель, на ключевую роль. И всё потому, что я не там, а здесь в Москве почему-то.

Женя: Слушай, а ты говорила такие браки, когда супруги занимают не свои места, когда жена на правом месте, а муж на левом, такие браки после расстановок распадаются, как правило.

Ана: Не-е-ет. Шансов продержаться, прочности – больше у папиных сынов и маминых дочек.

Женя: Что-что? Я не понял.

Ана: Мальчик может быть папиным сыном и может быть маменькиным сынком. Это целый отдельный экскурс. Ребенок, зачинаясь и растя в животе у мамы, потом рождаясь, еще три года фактически составляет с ней единый организм. Эта связь первична. В какой-то момент мама показывает ему папу.

Женя: Показывает?

Ана: Внутренне… Внутренне она говорит: “Дорогой ребенок, это твой папа. Ты можешь его любить”. Или она может сказать: “Дорогой ребенок, на что нам нужны эти кобели! Мы с тобой вдвоем справимся!”. Из этих двух подходов вырастут два разных сценария мужской судьбы.

Вот мама, потом прибавляется папа, потом ребенок растет… Мы говорим сейчас про мальчика. Ребенок знает папу, но до пубертата растет при маме. И в период пубертата ему нужно перебраться от мамы к отцу. Это происходит иногда легко, иногда нелегко, а иногда не происходит вовсе. Получается либо маменькин сынок, либо папин сын.

А у девочек сложнее траектория. Они вырастают при маме, потом им нужно сходить к папе, временно, как бы посетить мужской мир. Познакомиться: вот они мужчины, они другие, они живут вот так. И потом девочка должна вернуться в женский мир. Девочка делает два движения таких, ее траектория сложнее. И иногда она застревает при маме как ребенок, или она переходит в мужской мир и застревает там, или она совершает полностью эти два движения. И тогда у нее всё хорошо – она мамина дочь, признающая, знающая, любящая папу.

И вот папин сын и мамина дочь – это легкий брак. А мамин сын и папина дочь – это очень трудный брак, у которого много подводных камней. Там не понятно, кто слева, а кто справа. Каждый шаг очень труден, и всё время они на что-то натыкаются и делают друг другу больно. Но на этом учатся. Психотерапевтами становятся, например. (Смеется.)

Женя: То есть не обязательно после расстановок такой брак распадется?

Ана: Нет, конечно! Важно намерение! Когда я, в свое время, призадумалась, отчего одним расстановки помогают, а другим нет, то один из моих учителей объяснил более чем доходчиво.

Женя: А это кто, твой учитель?

Ана: В данном случае говорю про Сергея Корчагина. Его расстановочная манера мне совершенно чужда, но несколько важных идеологем я усвоила именно от него. В частности, вот эту: “Первично внутреннее решение”. Вот ты решил, что ты выпрыгнешь из чужого сценария любой кровью, – ты это получишь. А если ты решил, что ты будешь слоняться по терапевтам, ныть, и, в конце концов, усядешься в обвинительную позицию, – ты получишь именно это.

Первично внутреннее решение, а ведущий тебе чуть-чуть помогает. Он умеет читать расстановку, ну вот как книжку: кто справа, кто слева, кто сел, что это значит, что значат твои слезы. И читает, и переводит клиенту, говорит, у тебя вот это и это происходит. И второе он умеет: чуть-чуть помочь движению энергии своими интервенциями.

Если в запросе много энергии, то расстановка летит к цели, как бильярдный шар. Почти ничего не надо делать. Иногда вообще расстановки происходят безо всякого вмешательства. Вот сделали интервью, сфокусировали запрос, поставили фигуры, сели, и всё происходит само. Да, случается – так велика воля клиента к исцелению, что на его энергии всё происходит.

Это похоже на естественные роды, которые могут произойти без акушера и, тем более, без врача, вкалывающего стимуляторы. Всё может идти само собой. Или если чуть-чуть слегка застревает, акушерка, нормальная внятная акушерка, она чуть-чуть слегка подскажет, как тужиться. Расстановщик, он может чуть-чуть движение расстановки направлять, если оно не движется само. И всё. У него скромная роль, у расстановщика: прочитать расстановку и, если надо, чуть-чуть поспособствовать. А всю первичную силу движения к изменениям приносит с собой клиент.

Бывает и так, что в расстановке решения не находится, на тот момент. А потом клиент уходит, и все начинает загадочным образом работать. То есть, часто само смотрение на реальность эту реальность начинает изменять.

Вот, скажем, клиентка с запросом: не ладятся отношения с гражданским мужем. Расстановка выводит на поверхность историю про то, как бабушка на войне потеряла любимого. Сильная любовь, прерванная. А бабушка после этой трагедии вышла замуж за другого мужчину.

В подобных расстановках это всегда женщина, которая в своей родовой системе не стоит. Она стоит с этим мужчиной потерянным, они нежно обнимаются и выглядят как памятник погубленной любви, разлученной. Это абсолютно статично, сделать с этим ничего нельзя. Это красиво и безысходно. Возникает такое послание, которое передается бессознательно, когда внучка своим внутренним взором неотрывно смотрит на горюющую бабушку. И считывает послание: любовь – это боль, любовь – это врозь.

Что дальше происходит в системе? Бабушка, присутствуя в семье телесно, душевно полностью отсутствует. Поэтому у мужчины, который на ней женат, фактически нет жены, а есть доступное, но как бы бездушное тело – поскольку душа ее недоступна. И тогда его тоску и потребность в “женском душевном” восполняет дочь. Она в расстановке встает на место жены. Это не означает физического инцеста, но это инцест психологический.

Женя: Такое бывает?

Ана: Да, этого полным-полно. Телесно она ему не жена, а душевно – жена. Она делает для него то, что должна делать для мужа именно жена. Обеспечивает ему такой контакт, такого типа и склада, такой уровень душевного комфорта в семье, который вообще-то должна была давать жена, но в силу своей судьбы не смогла. И когда дочь стоит с папой как жена, то она, выйдя замуж, не стоит рядом с мужем, опять это место пустует. Туда затягивает клиентку, папе обеспечить “женское душевное”. Это в точности позиция партнера, жены. И здесь еще одно важное послание формируется: любовь – это когда секс запрещен. То есть вот она, душевнейшая любовь между папой и дочкой, – а секс запрещен.

Итого, послания: любовь – это боль, любовь – это врозь, любовь – это секс запрещен. Ясно видно, куда она смотрит, где она находится внутренне, душевно… Она стремится стоять рядом с отцом, так же, как и мама с ее отцом, и смотрит неотрывно на свою бабушку.

Но когда тело вынуждено отдаваться, а душа отдаться не может, то чем это, собственно, отличается от изнасилования? Она взрослая женщина, живет с мужчиной. А в бессознательной реальности разыгрывается свой невидимый сценарий.

В той расстановке решения не нашлось. Но для клиентки оказалось достаточным просто посмотреть на свою реальность. И реальность начала изменяться. Отношения с гражданским мужем – наладились.

О себе

Об обучении расстановкам

Ана: С 2003 года я очень много ассистировала в расстановочных группах. За несколько лет поняла общие принципы и основные приемы работы. И когда я решилась учиться, то сразу же начала и работать. Потому что уже понимала, как это делается.

Женя: А как ты первый раз столкнулась с расстановками?

Ана: Музейная коллега из Владивостока навела: странный, говорит, метод новый, посмотри. Она и сама-то не видела, – только в прошлом году решилась посмотреть. А я пошла смотреть и влюбилась в это дело с первого взгляда. Поняла, что это – моё. Меня единственное долго смущало: что у меня и так много разных профессий. Я и педагог, и коуч, и проектировщик, и Бог весть что еще. И думаю, вот куда мне еще одну профессию? Такое было сомнение, но оно, в конце концов, скончалось. Я пошла учиться, получила сертификат.

Женя: У кого?

Ана: Здесь в Москве есть два института, официально сертифицированных на обучение расстановкам: Институт интегративной семейной терапии (ИИСТ) и Институт консультирования и системных решений (ИКСР).

Женя: Хеллингером?

Ана: Не напрямую Хеллингером, но основателями метода. Обе программы работают с участием немецких и австрийских специалистов.

Женя: А изобрел этот метод Хеллингер, да?

Ана: Да, изобрел Хеллингер. А у него есть ученики. И ученики учеников.

Гунхардт Вебер применил метод расстановок к организационным процессам. То есть можно точно так же расставлять бизнес, – проекты, в которые, например, ты упираешься рогом три года, а они не сдвигаются. Как пишут видные орграсстановщики, на 100 расстановок, которые делаются в бизнесе и в оргструктурах, 70 приводят нас в семью клиента и только 30 – в менеджмент, к собственно менеджерским проблемам.

Это что касается сертификации. Хотя вот, скажем, в традиции нарративной терапии есть принципиальная позиция об отсутствии сертификатов. Они не сертифицируют никого, а учат всех желающих. Когда ты чувствуешь себя в силах, ты начинаешь работать, и это всё есть твоя ответственность.

Женя: Нарративная – это разговорная?

Ана: Нарративная, да – это рассказывание и пересказывание историй. Клиент приносит некоторую историю, которая вроде бы вся состоит из тупиков, – и вместе с терапевтом они её пересказывают. И вдруг из тех же самых фактов складывается совершенно другая история, в которой есть смысл, красота и антроподицея. Антроподицея – это “оправдание человека”, в собственном смысле слова.

Женя: Кого ты назовешь своими учителями в расстановках?

Ана: В России учусь у Михаила Бурняшева. Сначала просто смотрела его работы в огромных количествах, приходила и по три дня подряд сидела. Потом я пошла учиться в ИКСР, где он директор и ведущий специалист. Зарубежную часть программы обеспечивают немецкие и австрийские специалисты.

Женя: Ты кого-то из немцев можешь назвать своими учителями?

Ана: Расстановочная звезда сегодня – это Штефан Хаузнер. По основной своей профессии доктор, гомеопат, иногда применяет расстановки. И целитель от Бога, сказала бы я. Программу по структурным расстановкам ведет Гуни Бакса, из Австрии. Ну и Берт Хеллингер, конечно – мы все у него учимся.

Женя: Ты сказала, что расстановками с 2003 года занимаешься, а с людьми работаешь с института. С института ты каким образом с людьми занималась?

Ана: С детёнышами сначала занимались филологией.

Женя: Ты филолог?

Ана: Да, филолог-русист. Педагог. После вуза немного поработала с детёнышами. Успела придумать один авторский тренинг, которым страшно горжусь, и который в силу отсутствия менеджера прожил всего два сезона.

О музее

Ана: Потом я попала в музей, как тогда казалось, почти случайно. В красноярский музей Ленина, который был открыт уже в 1987 году, после наступления перестройки, когда уже никто не понимал, кому и зачем может быть нужен музей Ленина. Это был такой вызов: суметь наполнить пустое и странное пространство какой-то настоящей событийностью. И был еще тайный вызов: как изменить судьбу родного города, который прежде проходил по разряду «большой алюминиевый завод и ничего больше». Ответ нашелся: стала делать в музее международную музейную биеннале. Провела там три первых биеннале, в 95-ом, 97-ом и 99-ом.
Затем возникли мастерские, сначала для музейщиков, потом туда втягивались самые разные люди, географическая и профессиональная карта мастерских теперь стала максимально широка. Идея состоит в том, чтобы собрать для работы в интенсивном режиме очень разных людей, для решения совсем не учебной, а самой что ни на есть профессиональной задачи. Конечно, это требует очень точной технологии работы. Но и результаты дает просто потрясающие – и коллективный результат совместной работы, и индивидуальные результаты, в судьбе каждого отдельно взятого человека и профессионала. После моего переезда в Москву мастерские были достроены до формата музейной школы, включающей еще и теоретическую часть, поскольку в столице есть для этого достаточное количество преподавателей.
А, начиная с 2002 года, мы с коллегами проводим путешествующее событие для музейных профессионалов – Открытый музейный форум. Он общероссийский, с международным участием. Проект Форума во мне актуализировал все прежде полученные профессиональные уроки: это сильная событийность и сообщительность, большой простор для творческого начала, для поиска музейщиками новых профессиональных путей, работа с духом места и с музейной вменяемостью по поводу этого духа места.
Форум уже побывал во Владивостоке (дважды), на Байкале (со стороны Улан-Удэ), в Красноярске, в Ясной Поляне. Нынче едет в станицу Вешенскую, в музей Шолохова: двигаться на Юг, форсировать Дон, поднимать целину, читать вслух… Приезжай? В августе спадает жара, а Дон как раз хорошо прогрет, начинается арбузный сезон, – и такое количество творческих людей со всех концов света! Кстати, и на Форумы тоже хотелось бы приглашать профессионалов пограничной зоны между искусством и терапией: скажем, плэйбэк или контактных импровизаторов.
Ну и обо всем об этом, что мы делаем, издаем журнал, «Открытый музей». А теперь уже назревает и книжная серия такого же плана. Ищу партнеров для нее.

Женя: Я сам мог бы стать историком, проходил практики в музеях. Это же не интересно, вообще не интересно.

Ана: Ты, наверное, ни разу не видел настоящего музея… Видел какой-нибудь сушняк, скорее всего.

Женя: Да-да – сушняк.

Ана: Так вот, понимаешь, во всем этом содержится огромный потенциал – в памяти, в истории, в этих коллекциях. И так глупо зачастую используется. А вот если это правильно применить…

Женя: А как правильно?

Ана: Создавать сильную предметно-пространственную среду. Вот ты зашел в зал, и стало тебе – сильно, красиво, высоко. Еще – с предметами поступать очень человечно. Интерпретировать их не сушняком, а живыми свидетелями человеческих судеб. Это может быть очень даже хорошо.

Женя: Мне это надо увидеть…

Ана: Да.

Женя: Как это сильно? Я вот не понимаю, как это в музее может быть сильно.

Ана: Вот в этом, в большой степени, и состоит мое жизненное служение. И нацелено оно не на коллекции музейные, а на людей, которые там трудятся. С ними и работаю.
И постоянно хочется новые умения-практики сращивать в одно осмысленное целое. Ведь, на самом деле, и правильное творчество, и хороший музей, и настоящие расстановки – это все про одно: про любовь и жизнь, про целостность, полноту и ясность, про ту самую вертикаль.

14 апреля 2008. Москва

Комментарии
Написать комментарий

Имя (*)

Почта (не будет опубликованна) (*)

Сообщать мне о новых комментариях

XHTML: Вы можете использовать эти тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>